Леонид Леонов
Послесловие Зарядью

Когда в один осенний вечер будущего года солнце опу­стится за Кремль, длинные тени его островерхих башен упа­дут на здание, которого нынче еще нет. Оно существует толь­ко в чертежах и замыслах архитектора. Сверху, почти до са­мого цоколя оно будет выложено великолепным белым камнем из-под Тарусы; этому материалу, напрасно забытому нашими строителями, Москва обязана славой белокаменной столицы. Закатный свет щедро отразится от стометрового, девятиэтаж­ного фасада с его строгими пилонами и пилястрами. Сумерки станут веселей и наряднее на гранитной набережной реки.
Это будет второй дом Совнаркома. Просторный и очень светлый, с громадным конференц-залом посреди и с поме­щеньями на целых, может быть, пятнадцать наркоматов, он встанет на месте старинных переулков — Мокринскнх, Ершо­вых и Кривых. Скоро их уже не отыщешь на карте новой Москвы... Здесь можно будет обойтись и без аммонала. Экска­ваторы сами разгрызут обветшалую кирпичную кладку, а гру­зовики растащат на засыпку ям сыпучий каменный прах. Тог­да бесследно исчезнет во времени Зарядье, бывшее Загородье и еще раньше просто Посад, как уже растворились в прошлом всякие старомосковские всполья и полянки, кулишкн да мхи да непроходные глинища, что доживают свой век лишь в названьях. Три академии Советского Союза заглянут в этот просторный котлован, чтобы по материальным останкам в толще культурного пласта восстановить облик прежней  жизни в этой древнейшей после Кремля части Москвы.
Еще задолго до того, как мать Грозного, Елена Глинская, руками безвестных русских каменщиков и фрязина Петрока Малого возвела рвы и стены Китай-города, здесь уже кипела деятельная жизнь. Она родилась, наверно, одновременно с приходом сюда первых суденышек по Москве-реке как некое корабельное пристанище. Город еще строился,— пенькой, смо­лой и свежим тесом обильно пахли берега тогдашнего Зарядья. По домыслам и уцелевшим мелочам можно и теперь приблизительно угадать картину осеннего вечера в древнем Зарядье. Уже верно стучали кузнецы в своих чадных кузнях, и девушки аукались в ближних московских рощах, собирая орехи да грибы; пастуший рожок из Заречья мешался с коло­кольным благовестом от Спаса на таком багряном в закате Бору; вездеходная русская телега поднимается в гору к Тор­говой — еще далеко не Красной! — площади, и по-древнеславянски матерятся потные ямщики, застрявшие с возками на зарядских ухабах да водомоинах; и, несмотря на бли­зость вечерни, горемычная нищета уже галдит и пляшет у корчмы...
Зарядье немногим моложе Кремля. Еще за целый век до того, как возвысилась над Москвой колокольня Ивана Вели­кого, уже пылала в пожарище Зачатская, что в углу Зарядья, церковка, и зарево ее отражалось в заводях вечерней реки.
Именно через Зарядье пролегала знаменитая Великая улица, магистраль общемосковского значения. Начинаясь от заложенных ныне ворот Кремля, в направлении на Симонов монастырь, на преславные Коломну и Рязань, она вела до Нижнего по Оке, потом по Волге, а с Волги волоком на Дон, и через Дагестан на Персию, и дальше, до волшебных стран русской сказки. Так добирались они до Индии. Непроходимая орда лежала на другом, кратчайшем пути.
По этой дороге взад и вперед шли караваны торговых гостей, нагруженные заморскими сукнами, веницейскнм стек­лом и парчами, восточными пряностями и другими невидан­ными диковинками; по ней украдкой от зоркого татарского глаза сновали княжеские гонцы; именно здесь проходили на восток и поднимались обратно в Москву все эти Олеарии Струйсы и Мандельсло — послы, миссионеры, соглядатаи за­падных «держателей» и просто юркое международное жулье; сами ордынские вельможи жаловали этим путем со своими свитами на Русь, за данью; паломники тащились, стуча посо­хами по иссохшей земле, и слепцы возвращались из татарского полона на Русскую землю... После долгой и жаркой, изнури­тельной дороги Зарядье первое встречало их домовитым радушьем человеческого жилья. И ни один никогда впоследствии не помянул о нем толковым и добрым словом!
С набатной башенки, что сидит на Кремлевской стене Спасской и Беклемишевской, видна была эта улица до самого конца. Бессменные часовые денно и нощно глядели вдоль нее, не идет ли гроза на молодое русское государство. И видели порой: в урагане поднимались облачища пыли, вста­вали пламена сигнальных огней и пожарищ, поля горели и домовные строения, темнел юго-восточный горизонт, все быстрее двигались черные пылинки, на глазах обращаясь в беше­ных всадников... И вот уже летели стрелы, из  удальства пущенные на всем скаку, и уж близились топ коней и гортан­ный гул незнаемой русскому уху речи. Свирепая туча мон­гольского нашествия снова ползла на Москву... Тогда ударяли в набат, простой парод хватался за топоры да самострелы, кипя­тили воду в котлах, чтоб со стены шпарить осаждавших, и русские люди, безымянные отцы, сыновья и братья наших Евпатьев и Пересветов, Мининых и Пожарских, торопились сшибиться с опустошителями Русской земли.
На протяжении веков любому врагу бесстрашно глядела в очи наша добрая мать — Москва. И каждый раз не Китай ли город принимал на себя первые сокрушительные удары? Сказать к примеру, — когда Тохтамыш стучался буздыганом в Фроловскпе — тогда еще не Спасские! — ворота, требуя вы­дачи Дмитрия Донского,— где они лежали, двадцать четыре тысячи побитых русских людей, и кто они были, и где стояли их разоренные жилища? И когда пылала старая Москва, а каж­дый раз сгорало «по неколико тысяч дворов», уже верно это зачиналось с Зарядья, где от века ютилась в нищей тесноте всякая ремесленная голь.
Но ни в летописях, отмечавших многотрудные деянья наших прадедов, ни в дневниках знатных иностранцев почти ни­чего нельзя найти о Зарядье. Даже в рассказах о великих народных бедствиях немногословны бывали летописцы. Кому придет в голову тратить бумагу на описанье бедного посада с вереницами кособоких бревенчатых хибар, с его своеобычной вонью и копотью, с зыбким настилом из байдашных досок посреди, откуда брызжет под колесами черная болотная вода. Да и много ли различишь в осенний вечер сквозь слюдяное окошко боярской колымаги?
Нет, не случалось, видно, в Зарядье великих событий. Испокон веков оно было задним двором парадной Москвы, обширной мастерской простонародного ширпотреба. Здесь про­живала московская .мастеровщина, плотники да канатчики, скорняки, торгаши с лотка — эти бродячие харчевни, а впоследствии — блинщики, картузники, пирожники и, наконец, точилыцики с точилами таких размеров, что уже не мастер шел в поисках работы к своему клиенту, а сам клиент тащил свои ножи в эти капища точильного дела. Ясно, на таких ремеслах не прославишься, но самые ремесла эти истово передавались из рода в род... И получается на поверку, будто и не было вовсе Зарядья, хотя всего в полуверсте помещался самый центр Московского государства.
И если приходилось обосноваться здесь монастырьку (Знаменский) или боярину (домик Романовых), или даже почтенному посольству (голландское и английское одно время находились здесь), то селились они повыше да подальше от нездоровой зарядской низины. Ибо весной заливало ее поло­водьем, а летом нестерпимо, хуже ада, дышали раскаленные зноем помойки, а осенью наступала всевеликая хлябь. Целые сорные реки стекали сюда, в низину.
Разбогатевшие зарядцы, кому посчастливилось ухватить фортуну за хвост, также перебирались наверх, поближе к «Вар­варе». Здесь-то и образовались со временем все эти ножевые, юхотные, шорные и медовые ряды, определившие самое по­следнее наименование Зарядья. Видимо, отсюда пошло начало московскому торгово-промышленному Сити, занимавшему пе­ред революцией всю Ильинку с прилегающими переулками... А там, внизу, близ простоватого Николы Мокрого, оставались по-прежнему неудачники да всякие подсобные граждане...
Но бывала какая-то гордая, хоть и горькая нарядность в народной нищете. Все мы не раз видали, как нужда песенку поет. Такой же оттенок обманчивого внешнего благообразия лежал и на всем строе зарядской жизни. Происходило это и от суровости старинного обычая («без суда, без векселей жи­вали, а единственно под защитой 108-го псалма!»), от строгой великопостной тишины и домостроевского уклада, а может быть, и от количества голубей, которые тысячами беспрестанно кружились на всем пространстве от Василия Блаженного до Проломных ворот. И здесь прежде всего встает в памяти Грибной рынок на первой неделе после масленицы. Длинные ряды ларей стоят по набережной, от Москворецкого моста до бывшего Воспитательного дома. А в них — и щепной товар: дуги, ковши долбленые, оглобли и туеса, расписанные фуксинными розанами; лотки с черносливом, сухими грушами на квас, с шепталой и мочеными яблоками, что янтариее всяких Гесперид; и вдруг – какой-то дремучий старик, этакий Нил Сорский, возле десятка вместительных кадей, а в них и меды цветные, и маринады, и соленья, гриб - и белый, и черный, и красный, и соленый, и отварной. И как будто дремлет старик, уставясь в китайгородскую стену... Метет поземка, и молодые озорники гуляют по рядам с толстыми баранками на шее, похожими на золотые украшения скифских царей, что хранятся в Эрмитаже...
Исстари трудно доставалась копейка на этом полугиблом месте; большое человеческое горе вписано в трудовую книжку уходящего Зарядья. Кроме всего прочего, слишком много насовано было сюда людей и заведений. Тут жили и русские староверского обличья люди, и армяне, и татары. Здесь нахо­дилось и некоторым образом еврейское гетто; еще Аракчеев разрешил построить в Зарядье синагогу для кантонистов. Но национальная распря между этими людьми, родными по бед­ности и труду, не возникала никогда.
На месте, где будет стоять один, достойный новой Москвы дом, когда-то помещались извозчичьи дворы, казенки и трак­тиры, свечные и кондитерские фабрички, живорыбные и бака­лейные лавки, обрезочные, где варили и готовили ветчину на потребу Верхних торговых рядов, москательни, кожевенные склады, крутильные и золотоканительные мастерские... Сло­вом, все было, кроме бань. Что ни подвал, что ни чулан, то торгово-промышленное предприятие.
От Зарядья не останется значительных памятников. Оно никогда не имею нарядной, праздничной одежды. На моей памяти здесь не построили ни одного нового дома, я вовсе не помню тут строительных лесов. Только время от времени свежая, неуклюжая заплата появлялась на каменном рубище. Зарядье начало умирать еще до Октября; оно уже нищало с каждым годом, и что-то скорбное, роднящее его с Хитровкой, проступало в самых его сокровенных чертах.
Мы без сожаления переворачиваем эту обветшалую стра­ницу старой Москвы, как уже перевернуты десятки других. И пока не поздно, надлежит всем нам совершить одно полез­ное дело, за которое, конечно, поблагодарят нас будущие москвичи. С самых высоких зданий Москвы, из постоянных неподвижных точек, в одно и то же время года, в строго определенном направлении следует ежегодно (если не ежемесячно) снимать маленькую хронику: как движутся люди, бегут троллейбусы и строятся новые дома. Разумеется, брать надо основные московские магистрали. Эти сорок метров пленки враз, сложенные за десять лет, образуют бесценный фильм, который нагляднее любой книги расскажет о великих переменах, происшедших в нашей столице. Фильм покажет нашим детям, чем было раньше сердце их родины и как пре­образилось оно, и как богатеет ее городское хозяйство, как ширятся улицы и множатся дома. Так можно создать историю города, с птичьего полета и глазами гиганта-народа, живущего вечно.
Это необходимо, потому что мы живем в пору все убыст­ряющихся перемен. Память поколения насыщена количеством событий, достаточным на тысячу томов. Все грознее дует ве­тер истории. В эту бурливую погоду советский человек спо­койно смотрит в будущее. Он знает: кончается предыстория человечества, и вещество жизни кипит, готовое отлиться в но­вые, более совершенные формы. В черном дыму тонут города гордой Европы, но есть и другие, которые строятся и растут на глазах у удивленного мира, и древняя мать их — Москва.
Мы всегда с особой нежностью произносили это слово. Оно — не только географическое обозначение. Вокруг него зрело наше национальное самосознание. Если принять за стра­ницу год и если сроком политического рождения Москвы счи­тать первое летописное упоминание о ней (весна 1147 года, когда стареющий суздальский князь Юрий пировал здесь со своим еще не разгаданным другом Святославом Северским), то уже семьсот девяносто четыре больших страницы содержатся в почтенной биографии Москвы. Советскому народу осталось дописать только шесть страниц до восьмисотлетнего юбилея своей столицы... Пусть эти страницы будут самыми значи­тельными из всех! Пусть Москва придет на этот свой великий праздник красивая и помолодевшая, с новым значением, по­нятным уже на языках всего мира.
Здравствуй, мать, город беспримерной судьбы, Москва!

1 мая 1941